Поиск книг:
Категории:
Авторы:
О произведении

Чистый понедельник

Иван Бунин
(1870-10-10 - 1953-11-08)
 
Раздел: классика
 
Разделы
 
Афоризм
Большинство писателей считают правду наиболее ценным своим достоянием - вот почему они так экономно ею пользуются. Марк Твен
Логин:
Пароль:
регистрация
Параметры текста
Шрифт:
Размер шрифта:
Высота строки:
Цвет шрифта:
Цвет фона:
Чистый понедельник

Темнел московский серый зимний день, холодно зажигался газ в фонарях, тепло 
освещались витрины магазинов — и разгоралась вечерняя, освобождающаяся от дневных 
дел московская жизнь: гуще и бодрей неслись извозчичьи санки, тяжелей гремели 
переполненные, ныряющие трамваи, — в сумраке уже видно было, как с шипением 
сыпались с проводов зеленые звезды — оживленнее спешили по снежным тротуарам 
мутно чернеющие прохожие... Каждый вечер мчал меня в этот час на вытягивающемся 
рысаке мой кучер — от Красных ворот к храму Христа Спасителя: она жила против него; 
каждый вечер я возил ее обедать в «Прагу», в «Эрмитаж», в «Метрополь», после обеда в 
театры, на концерты, а там к «Яру», в «Стрельну»... Чем все это должно кончиться, я не 
знал и старался не думать, не додумывать: было бесполезно — так же, как говорить с ней 
об этом: она раз навсегда отвела разговоры о нашем будущем; она была загадочна, 
непонятна для меня, странны были и наши с ней отношения — совсем близки мы все еще 
не были; и все это без конца держало меня в неразрешающемся напряжении, в 
мучительном ожидании — и вместе с тем был я несказанно счастлив каждым часом, 
проведенным возле нее.
Она зачем-то училась на курсах, довольно редко посещала их, но посещала. Я как-то 
спросил: «Зачем?» Она пожала плечом: «А зачем все делается на свете? Разве мы 
понимаем что-нибудь в наших поступках? Кроме того, меня интересует история...» Жила 
она одна, — вдовый отец ее, просвещенный человек знатного купеческого рода, жил на 
покое в Твери, что-то, как все такие купцы, собирал. В доме против храма Спасителя она 
снимала ради вида на Москву угловую квартиру на пятом этаже, всего две комнаты, но 
просторные и хорошо обставленные. В первой много места занимал широкий турецкий 
диван, стояло дорогое пианино, на котором она все разучивала медленное, 
сомнамбулически прекрасное начало «Лунной сонаты», — только одно начало, — на 
пианино и на подзеркальнике цвели в граненых вазах нарядные цветы, — по моему 
приказу ей доставляли каждую субботу свежие, — и когда я приезжал к ней в субботний 
вечер, она, лежа на диване, над которым зачем-то висел портрет босого Толстого, не 
спеша протягивала мне для поцелуя руку и рассеянно говорила: «Спасибо за цветы...» Я 
привозил ей коробки шоколаду, новые книги — Гофмансталя, Шницлера, Тетмайера, 
Пшибышевского, — и получал все то же «спасибо» и протянутую теплую руку, иногда 
приказание сесть возле дивана, не снимая пальто. «Непонятно почему, — говорила она в 
раздумье, гладя мой бобровый воротник, — но, кажется, ничего не может быть лучше 
запаха зимнего воздуха, с которым входишь со двора в комнату...» Похоже было на то, что 
ей ничто не нужно: ни цветы, ни книги, ни обеды, ни театры, ни ужины за городом, хотя 
все-таки цветы были у нее любимые и нелюбимые, все книги, какие я ей привозил, она 
всегда прочитывала, шоколаду съедала за день целую коробку, за обедами и ужинами ела 
не меньше меня, любила расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко 
прожаренной сметане, иногда говорила: «Не понимаю, как это не надоест людям всю 
жизнь, каждый день обедать, ужинать», — но сама и обедала и ужинала с московским 
пониманием дела. Явной слабостью ее была только хорошая одежда, бархат, шелка, 
дорогой мех...
Мы оба были богаты, здоровы, молоды и настолько хороши собой, что в ресторанах, на 
концертах нас провожали взглядами. Я, будучи родом из Пензенской губернии, был в ту 
пору красив почему-то южной, горячей красотой, был даже «неприлично красив», как 
сказал мне однажды один знаменитый актер, чудовищно толстый человек, великий 
обжора и умница. «Черт вас знает, кто вы, сицилианец какой-то», — сказал он сонно; и 
характер был у меня южный, живой, постоянно готовый к счастливой улыбке, к доброй 
шутке. А у нее красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, 
великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как 
черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза; пленительный 
бархатисто-пунцовыми губами рот оттенен был темным пушком; выезжая, она чаще всего 
надевала гранатовое бархатное платье и такие же туфли с золотыми застежками (а на 
курсы ходила скромной курсисткой, завтракала за тридцать копеек в вегетарианской 
столовой на Арбате); и насколько я был склонен к болтливости, к простосердечной 
веселости, настолько она была чаще всего молчалива: все что-то думала, все как будто во 
что-то мысленно вникала; лежа на диване с книгой в руках, часто опускала ее и 
вопросительно глядела перед собой: я это видел, заезжая иногда к ней и днем, потому что 
каждый месяц она дня три-четыре совсем не выходила и не выезжала из дому, лежала и 


1 : 2 : 3 : 4 : 5 : 6 : 7 :
Главная| Новости сайта| Авторы| Темы| Контакты| О проекте
© 2009 Домашняя библиотека